Мэрилин

Мэрилин сидела под деревом, вытянув загорелые ноги, и рассказывала о себе. Как-то в прошлый четверг, глядя через забор, она увидела мужчину, похожего на Джерри Гизлера, голливудского адвоката. Джерри был неплохим человеком, хотя, как и любой адвокат, не был способен на сострадание; так вот он здорово выручил ее тогда, 5 октября 1954 года, когда вышел к толпе и сказал ей несколько слов. Там было полно журналистов, целые толпы народу, зеваки и просто прохожие, и всюду провода, камеры и микрофоны. Это было непросто для нее – пережить тот день. «Я разводилась с мужем, – сказала Мэрилин. – И у меня, конечно, была депрессия».

Впрочем, сказала она, это была работа Джерри Гизлера – произносить разные речи.

Горек сказал:

– Ты не должна смотреть через забор, Мэрил. Тебя могут увидеть.

– Я хочу сигарету.

– Иначе у меня будут неприятности, – сказал Горек.

– У мужчины с таким характером это немудрено, Горек. Кстати, кто ты такой? Журналист? Писатель? Или обыкновенный уличный зануда?

Горек подумал: откуда вдруг взялись эти слова? «Уличный зануда» – это было новое в лексиконе Мэрилин, и Горек испугался, представив, что здесь, на его территории, побывали посторонние люди. Он представил себе двух агентов из правительственной комиссии, перелезающих через забор. Они одеты в костюмы с галстуками, а под пиджаками у них револьверы.

Они разговаривают между собой, и Мэрилин их слышит, и слова остаются у нее в памяти. Впрочем, сейчас Горек был бы уже арестован, случись агентам побывать здесь.

И он подумал о почтальонах, посыльных из магазина и соседях из домика с красной черепичной крышей, молодой паре с фамилией Караян. Возможно, это были и просто случайные люди, увидевшие в саду Мэрилин Монро.

Рядом с ее коленями Горек увидел книгу «Космические акулы, часть шестая», ту самую, что исчезла из ящика его стола день назад, и тут же успокоился. «Уличные зануды» – это было оттуда.

– Где теперь Гизлер? – задумчиво произнесла женщина.

– Далеко, – ответил Горек.

Он протянул женщине руку и помог подняться. Они пошли к дому, и Мэрилин смотрела на цветы на ветвях яблонь, которые росли в саду Горека. Когда цветы касались ее волос, женщина улыбалась, придерживая полу халата. Она ступала так, будто шла по песку на пляже, а Горек, держа женщину за руку, представлял себе, будто он бейсболист Джо Ди Маджио.

– Наверное, было хорошо с Джо первое время? – спросил Горек.

– С Джо?

– Именно. Расскажи мне о нем.

– Да что толку говорить одно и то же, Горек? Сколько раз я рассказывала тебе, а ты как будто ничего не помнишь. Мистер Ди Маджио был неплохим человеком, но у нас было мало общего.

– Эти слова ты сказала Михаилу Чехову, не так ли?

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, – сказал Горек. – Мне кажется, Ди Маджио просто ревновал тебя, как мужья ревнуют своих жен. Но если ты помнишь, я спросил, было ли тебе хорошо с ним хотя бы первое время.

– Оставь, Горек, я не хочу говорить об этом.

– Хорошо, дорогая, сейчас я принесу тебе сигарету.

Они вошли в дом, и Горек отправился за сигаретами, а Мэрилин устроилась на диване и включила телевизор. Она смотрела новости, перекатывая в ладонях яблоко, которое взяла со столика. В какой-то момент она замерла и даже приоткрыла рот, а потом позвала Горека и сказала ему, что только что узнала из дневного выпуска удивительную новость – умерла Джуди Гарленд.

– От передозировки, – сказал Горек. – Славная была женщина и актриса, и вот такой конец.

– Разве ты уже слышал об этом? Это ведь только что передали!

– Кое-что слышал. И даже могу сказать о дочери Джуди. Ее дочь Лайза будет не менее известна в США и за их пределами, но и жизнь ее будет не менее трудна.

– Горек, откуда тебе это знать?

– Помнишь, что я сказал о Роберте некоторое время назад? Я сказал, что Роберт Кеннеди будет застрелен, и так оно и вышло.

– Да, верно. И как ты только угадал это? Ты не расскажешь мне, Горек? А что будет через год? А через пять лет?

– Как-нибудь расскажу, Мэрил, обязательно. Если ты будешь рассказывать мне о себе. Например, о Роберте и его старшем брате.

– Уж я и так рассказываю и рассказываю. Что еще делать в этой дыре?

Горек хотел возразить, но промолчал. Мэрилин не раз называла его дом дырой – жилище, выстроенное по особому заказу.

Два этажа над землей и два подземных; бассейн, библиотека, сад с различными деревьями. Она назвала бы дырой любое сооружение, будь то Московский Кремль или Тадж-Махал, и объяснение тому простое: Мэрилин капризна, как все женщины ее уровня.

Подумав об этом, Горек улыбнулся.

– Ты не расскажешь мне о Джуди Гарленд? – спросил он.

– Не сегодня, Горек.

– Может быть, о Фрэнке Синатра?

– Только не о нем.

– Надеюсь, ты не помахала рукой Джерри Гизлеру, – сказал Горек. – Я имею в виду человека, которого ты видела за забором.

– А если и помахала, какое вам дело, мистер Горек? Вы мне не муж, не агент и не руководитель студии.

Горек много раз видел сцену, снятую на пленку 6 октября 1954 года. Мэрилин в облегающем свитере опирается на руку Джерри Гизлера, перед ними микрофон, и адвокат произносит: «В данный момент мисс Монро ничего вам больше сообщить не  может…» Дело происходит на лужайке перед домом № 508 по Палм-драйв в Лос-Анджелесе. Мэрилин подала на развод с Джо Ди Маджио…

– Мне понравилось, как ты выглядела тогда, – сказал Горек. – 6 октября 54-го. Облегающий свитер, кожаный ремешок, габардиновая юбка, черные туфли. А также твои платиновые волосы.

– Только не говори, что ты был там.

– Среди репортеров? Нет, конечно. Но мне приходилось смотреть хронику.

За обедом Горек спросил Мэрилин, почему все-таки она согласилась поехать в Корею, чтобы выступать для солдат, хотя Ди Маджио был против этой поездки. Он, Горек, знает об этой истории только то, что супруги были в Японии, проводили медовый месяц, и один генерал, кажется, Халл, командующий ставкой, прислал приглашение.

– Это было 3 февраля, – сказала Мэрилин. – Я согласилась поехать, потому что на то была причина. Она называлась «мистер Ди Маджио». Что-то случилось с ним, когда в Токио его посетила догадка о том, что я популярнее великого бейсболиста. Мне было отказано в прогулке по магазинам. И хотя толпы народу возле гостиницы, где мы остановились, были и в самом деле внушительными, он мог придумать что-нибудь, чтобы подарить мне прогулку. И я решила принять приглашение генерала Халла. Ах, Горек, я посетила в Корее десять наших военных лагерей! Вертолеты, джипы, всюду парни в военной форме. Я посылала им воздушные поцелуи. А они, увидев меня, свистели, кричали и размахивали своими кепками, и на одном выступлении, как мне сказали, было аж семнадцать тысяч солдат!

– Да, ты была великолепна. И все отзывались о тебе только лучшим образом.

– Если ты все знаешь, то зачем спрашивать?

Мэрилин отвернулась.

– Прости, – сказал Горек. – Порой мне просто хочется участвовать в процессе. В твоих воспоминаниях.

– Иногда мне кажется, что ты лучше знаешь мою жизнь, чем я сама, Горек.

Горек подумал, что так оно и есть, а вслух сказал:

– Нет, что ты. Откуда?

– Кто тебя знает, Горек. Может быть, ты марсианин?

– О, разумеется. На Марсе вовсю проходят в школах Мэрилин Монро, а я самый лучший, самый умный, самый способный. Мэрилин засмеялась, а Горек сказал, что всегда дивился этой затее, будто на Марсе есть жизнь. Вздорная мысль. Жизнь есть только на Земле, причем удивительная, имеющая множество форм. Одна из форм жизни – память. Люди умирают, но остаются жить в воспоминаниях. Иногда довольно долго…

– Да ты мыслитель, Горек. А я все думала, кто же ты такой?

Горек сварил себе кофе. В доме было тихо. Мэрилин сидела на диване, поджав ноги.

– Дорогая, – сказал Горек, – а кто все-таки лучше из двух братьев - Бобби или Джон?

– Ты ненасытный, Горек. Ну скажи, сколько раз ты спрашивал меня о братьях Кеннеди и сколько раз я отвечала тебе?

– Иногда ты отвечала по-разному.

– Все от настроения, Горек. А вот ты – ты обещал мне рассказать о том, что будет через пару лет.

– Могу и рассказать, если ты хочешь.

– Говори, дорогой, не тяни.

– В 1973 году, например, в мире разразится топливный кризис.

– Ну и что?

– В 74-м президент Никсон подаст в отставку из-за скандала.

– Никсон?

– Ну да.

– И это все?

– Ты хотела знать, и я сказал тебе.

– Я думала, что ты расскажешь что-нибудь необычное.

– Что – необычное?

– Про какую-нибудь смерть.

– Элвис Пресли и Чаплин скончаются в 77-м, а в конце ноября 1981 года трагически погибнет Натали Вуд.

– Натали? О, как жаль, Горек!

– Еще бы.

– Но откуда ты все знаешь?

– Знаю, и все.

– Может быть, ты знаешь, когда умру я?

– Даже если умрешь, то останешься жить в воспоминаниях, дорогая. И будешь возвращаться и возвращаться.

– А как насчет точной даты, Горек?

– Не могу сказать тебе, по крайней мере сейчас. Может быть, в другой раз.

– Надеешься, что к тому времени я забуду?

– Ни на что я не надеюсь.

– Вот клянусь тебе, что не забуду. И буду спрашивать каждый день.

– Тебе так хочется знать, когда твой последний день?

– А тебе – нет?

– Жизнь потеряла бы смысл, если бы оказалось, что это совсем близко, и навалилась бы лень, если бы я узнал, что умру еще не скоро. Человеку не стоит знать так много.

– А мне казалось, все хотят это знать.

– Нет, не все, Мэрил.

Они замолчали, и Горек думал о том, что вряд ли кто-нибудь вспомнит о нем после смерти. Впрочем, возможно, младшая сестра будет делать это время от времени. Лишь она будет вспоминать брата, пока сможет. Столько, сколько позволит ей ее память. Чего нельзя сказать о женщине, которая сидит напротив него на диване, поджав красивые загорелые ноги. О ней думают миллионы людей, и, пожалуй, каждую минуту в чьей-нибудь голове вспыхивает надпись «Мэрилин Монро».

– Ты еще долго будешь жить, – сказал Горек. – В сердцах людей, в их памяти.

– Не знаю, Горек. Возможно. Впрочем, это очень приятно.

– Ты – звезда, и этим все сказано. Ты всегда будешь звездой.

Горек сказал, что за это нужно выпить. Он отправился в кладовую и принес оттуда бутылку вина и бокалы. Пока он вынимал пробку, он напомнил Мэрилин об одном случае. Это было в Нью-Йорке. Она прогуливалась по Бродвею в компании с актером Эли Уоллохом, и ей вдруг захотелось напомнить о себе.

– Кажется, на тебе не было тогда макияжа или какого-либо особого костюма, – сказал Горек. – Так рассказывал Эли Уоллах. Что же было дальше?

– О, да, Горек, там было весело. Я остановила движение. Люди нажимали на тормоза – таксисты, водители лимузинов, фургонов. Они высовывали из окон головы и что-то кричали. Кажется, они кричали: «Мэрилин!», или: «Глядите, это Мэрилин Монро!» Мне захотелось побыть мною, Горек, и я просто сделала это. На одну минутку…

– Тебе это удалось, дорогая.

Поднимая свой бокал, Горек сказал, что хочет выпить за одну удивительную судьбу, завораживающую и сложную, и… Горек хотел сказать «короткую», но передумал и вместо этого сказал:

– Дорогая, 19 мая 1962 года в «Мэдисон-Сквер-Гарден» ты была просто великолепна. Никогда не видел тебя такой. Джон Кеннеди, пожалуй, был и в самом деле счастлив, что такая женщина спела ему песню.

Мэрилин подозрительно поглядела на мужчину и лишь после этого произнесла:

– Не думаю, что ты был там, Горек. Как ты мог туда попасть?  Впрочем, билеты продавались, от сотни до тысячи долларов, и я слышала, что вырученные средства должны были покрыть часть расходов на президентскую кампанию шестидесятого года.

– Нет, я там не был, – сказал Горек. – Расскажи мне, дорогая.

– Раньше мне не приходилось поздравлять президентов со сцены, где в зале пятнадцать тысяч человек, – сказала Мэрилин. – Там, где я стояла, было очень много света, он струился откуда-то сверху, и я ничего не видела, что там впереди… Помню, я поднесла руки ко лбу на манер козырька и только тогда смогла увидеть, сколько собралось народу. День рождения президента Соединенных Штатов! Питер Лоуфорд объявил меня как «опоздавшую Мэрилин Монро». Знаешь, Горек, я была в обтягивающем платье, и еще на мне была накидка из горностая, и когда Питер помог мне снять накидку, я щелкнула по микрофону и запела «С днем рождения тебя…», и в зале… В зале, Горек, творилось что-то невообразимое!

Горек кивнул и улыбнулся, так как тысячу раз видел церемонию, снятую на пленку в мае 1962 года. Он мог, закрыв глаза, рассказать, что происходит в тот или иной момент, и мог повторить все то, что проделывала Мэрилин Монро, стоя перед микрофонами, с точностью до малейшего жеста.

– Надеюсь, когда настанет мой день рождения, ты споешь мне песню, – сказал Горек. – Я уже давно мечтаю об этом.

– Разве ты президент Соединенных Штатов?

– Но ведь мы друзья, Мэрилин.

– Не рассчитывай, Горек. Ничего тебе не будет.

– Не говори так, Мэрил. Пожалуйста, не говори так.

– Ты зануда, Горек, и придется тебе попросить кого-нибудь другого.

– Мэрил, это всего лишь песня.

– А я всего лишь женщина…

– Ты – звезда, дорогая.

– Мне это известно. А вот кто ты такой? Почему я должна тебе петь?

– Я – Горек, твой друг.

– Ах, оставь, Горек. Если бы мы были друзья, ты не задавал бы столько вопросов! Не понимаю, откуда ты взялся, если раньше тебя не было?

– Когда ты споешь мне песню, я расскажу тебе.

Глаза Горека блестели, и он улыбался, будто капризная Мэрилин нравилась ему больше, чем обыкновенная. Впрочем, ему не хотелось, чтобы женщина перестала с ним разговаривать, и он даже сказал: «Мэрилин, ангел, только не злись, пожалуйста». Он попытался взять женщину за руку, но Мэрилин не позволила сделать это. Она молчала, и Горек понял, что ее молчание продлится несколько часов, и все потому, что Мэрилин – особая женщина, актриса и известная персона, а он просто Авель Горек, владелец этого дома.

– Прекрасное вино, – сказал Горек. – Урожай прошлого года.

– Да ты знать не знаешь, что такое хорошее вино, – сказала вдруг Мэрилин.

– Ты могла бы рассказать мне.

Горек налил себе еще вина и пересел в кресло – оно стояло ближе к тому месту, где сидела Мэрилин, – и, не обращая внимания на то, что женщина смотрит на него свысока и даже с презрением, сказал, что готов слушать ее всю жизнь, сколько бьется его сердце.

– Ангел, расскажи мне о вине, – попросил Горек.

Мэрилин повернула свою голову к окну, и Горек тоже, и оба увидели за окном человека. Горек вскочил с места, и в следующую секунду в гостиную вошли люди…

Офицеры вынули полицейские жетоны, показали их и засунули обратно в карманы. Горек услышал о своем аресте и закрыл ладонью глаза – как делала его мать, когда ей было необходимо о чем-нибудь пожалеть. Он подумал о человеке, похожем на Джерри Гизлера, и о том, что это был агент правительственной комиссии, видевший Мэрилин в саду, потому что следил за домом. Едва Горек подумал о нем, как агент вошел в гостиную.

– О, вы похожи на Джерри Гизлера! – сказала ему Мэрилин. – Вы знакомы с Джерри? Он занимается разводами, очень хороший адвокат. Впрочем, если это вам не нужно…

– Я офицер правительственной комиссии по контролю за нравственностью, – сказал человек, похожий на Джерри Гизлера. – Вы пойдете с нами. Пожалуйста, встаньте с дивана и следуйте за мной.

– Вы хотите меня арестовать? – спросила Мэрилин. – Или вы пришли за этим человеком? Я могу выступить свидетельницей в его защиту. Знаете, он зануда, конечно, этот Горек, и у него вечная лавина вопросов, он все хочет знать обо мне, но между тем он неплохой человек. Я говорю о том, что он не гангстер, не агент ФБР, работающий на мафию, он похож на писателя. Вы знаете Нормана Майлера?

– Мэрилин, – сказал Горек, – послушай меня, дорогая. Мы не расстаемся навсегда, обещаю тебе. Ты вернешься и будешь возвращаться и возвращаться. Мое сердце ты не покинешь никогда…

– Я думаю, тут нет особой проблемы, Горек, – сказала Мэрилин. – Агенты зададут мне вопросы, а потом я вернусь сюда и буду ждать тебя. Ты придешь и допьешь свое вино.

Агенты из правительственной комиссии переглянулись. Офицер Пирел сидел, повернувшись лицом к стене. Ему не хотелось разговаривать. Ему было противно; именно это слово он произнес минуту назад, когда сравнил свои обязанности с обязанностями тех, кто работает в кабинетах. «Они сидят за столами, – сказал он, – и не знают, что такое «противно».

Он смотрел в одну точку.

– Я тебя понимаю, Альфред, – сказал один из офицеров. – Она слишком похожа. Ее сходство поразительно, это верно. Но мы должны делать нашу работу. Кстати, кто такой Джерри Гизлер?

– Она не знает, кто она, – медленно произнес Пирел. – Вот в чем дело. Она даже не догадывается.

– Пойдем, Альфред, – сказал другой офицер. – Пойдем и покончим с этим.

Офицер Пирел поднялся с места.

…Они вошли в БОКС-7 и снова увидели Мэрилин. Она стояла у стены, очень красивая, в домашнем халатике, улыбающаяся, словно узнавшая в вошедших своих друзей.

Женщина спросила, почему в комнате нет окон и почему в ЦРУ такие мрачные кабинеты.

– Вы не в ЦРУ, – произнес Пирел. – Не в Америке и не в ХХ веке. Вы не Мэрилин Монро. Вы – изделие. Вас придумали для развлечений. Вы – искусственная. Хотите знать, какое сегодня число? Какой год, месяц?

– Конечно, я знаю то, о чем вы спрашиваете, – сказала женщина. – Я смотрю телевизор и на календарь. Вы намекаете на наркотики? Тогда вы из ФБР…

– Мэрилин Монро скончалась 5 августа 1962 года, – сказал Пирел.

– Это прошлый век. Ее могила находится в Лос-Анджелесе.

– Пожалуйста, не пугайте меня… Вы хотите, чтобы я дала показания о ком-нибудь из мафии? Но я почти никого не знаю. Разве что Сэма…

– Говорю вам еще раз, – сказал Пирел. – Вы не Мэрилин Монро.

– Пожалуйста, прикажите, чтобы меня отпустили… Миленький, прошу вас. Видно, что вы здесь главный. Вы очень мужественный и похожи на Джерри… Он хороший человек, этот Джерри, хотя, как все адвокаты, не способен на сострадание. Вы меня отпустите?

Офицер Пирел отвернулся.

Мэрилин, отступив от стены, протянула к нему руку и дотронулась до плеча.

– Вы замечательный, это сразу видно, – сказала она, улыбаясь.

– Отпустите меня. А я устрою вам знакомство с кем-нибудь из тех, кто вам нравится.

– Поймите, – сказал Пирел, – вы не Мэрилин. Так называется ваша программа, и всего лишь.

Не поворачиваясь, Пирел сделал несколько шагов и остановился. Два других офицера услышали короткое объяснение.

– Я не могу это сделать, – признался Пирел. – Сколько раз делал, а теперь не могу.

Офицеры молчали.

– Миленький, о чем вы говорите? – спросила Мэрилин. – Скажите, я могу позвонить адвокату?

– Так можно сойти с ума, – сказал Пирел. – Чего вы ждете?

Делайте это скорее!

Он вышел за дверь, и в комнате раздались выстрелы.