Вторая категория

Утром, едва проснувшись, Гехт вспомнил, как повстречал накануне чиновника второй категории и поговорил с ним. Они разговаривали о каменных дорожках, проложенных между корпусами правительственных зданий. Крашеных кобл-стоунс. Разговор длился две минуты. Воображение Гехта не было изощренным, но он назвал случай событием. Чиновник остановился и первым заговорил с Гехтом, чего прежде не случалось, он спросил, когда были проложены каменные дорожки и что было до них, если было. Гехт смотрел на его белоснежные зубы, ровные и красивые, потому что чиновник улыбался. Он ответил: «То, о чем вы спрашиваете, устроено здесь с того дня, как построили здания». Чиновник сказал: «В самом деле?»

Он ушел, и аромат легкого и незнакомого одеколона еще несколько мгновений висел в воздухе. Гехт сделал вывод, что чиновника перевели в корпус С недавно, несколько дней назад, и скоро он высоко задерет подбородок, станет как остальные чиновники своей категории.

Гехт сел на постели и сосредоточился, чтобы сыграть в любимую игру: представить себя чиновником второй категории, но худенькая женщина, ворвавшись в спальню, бросилась к нему и обняла за шею. Гехт улыбнулся. Его жена была в хорошем расположении, ей снилось опять что-то розовое и удались блинчики, и она уже выпила кофе. Гехт похлопал ее по запястью и напомнил, чтобы она не добавляла варенья в его тарелку с творогом, ни вишневого, ни другого, и женщина убежала.

Гехт встал перед зеркалом. Он выпрямил плечи, отвел их назад и плотно сомкнул зубы, отчего тут же обозначились скулы. С этим лицом он надел халат и вышел из спальни.

Его жена засмеялась, и Гехту ничего не оставалось, как засмеяться тоже.

– Гехт, – сказала она или даже закричала, – ты очень смешной мужчина!

Гехт налил себе кофе и, пока пил его, принял решение. Он держал чашку перед лицом и смотрел на нее и не слышал, что сказала ему жена. Она принесла аккордеон, а он даже не заметил, как она ходила за ним. Он думал о принятом решении.

– Добрый господин Гехт, – сказала женщина, подавая ему аккордеон. – Сыграйте что-нибудь для меня, будьте так любезны.

– Деревенская мелодия для праздника урожая, – сказал Гехт, принимая инструмент.

Играя, он вышел из регистратуры, где служил, и отправился по коридору Б-7 до самого конца, где свернул налево и спустился по лест-нице. В коридоре Б-6 он отыскал кабинет 609 и остановился перед дверью…

– Но Гехт! – сказала женщина. – Ты думаешь не обо мне и не о празднике урожая. Скажи, дорогой, о чем ты думаешь?

– Налей мне еще кофе, – сказал Гехт. – Я думаю о том, что человеку свойственно желать перемен, и это так же естественно, как желать того, чтобы они никогда не наступили. Все зависит от места и от времени…

Женщина ничего не поняла и только улыбалась. Гехт сказал: «Мне пора на службу, дорогая». И снова задумался.

Гехт, уже в будничном костюме, в котором отправлялся на службу, взял небольшую лейку и стал поливать цветы, растущие на окне. Он лил воду, а сам думал о предстоящем дне, о том, каким он станет – удачным или наоборот, и при этом испытывал странное ощущение: ему хотелось, чтобы было и так и этак.

Он хотел, чтобы перемены случились быстро, как происходят события во сне – все движется с невероятной скоростью: вот день, а вот уже ночь, вот люди смеются, а тут молчат и глядят с любопытством, и уже не в доме за столом, а посреди поля, и дни и месяцы проносятся, будто мгновения. Он назвал бы день удачным, если бы начальник регистратуры выполнил его просьбу, и в то же время день не стал бы таким уж плохим, когда бы ему отказали.

Это вовсе не являлось путаницей или абсурдом. Гехт хотел, чтобы его просьбу выполнили, и боялся этого одновременно. Еще больше он желал, чтобы все случилось очень быстро. Или как можно быстрее.

Он полил цветы, словно в последний раз, и оглядел гостиную, где стояло его кресло, обитое гобеленом, где ему всегда было хорошо. Алина, его жена, сидела на стуле, положив одну руку на колено, а другой ощупывала длинную, как если бы ее нарисовал Модильяни, изящную шею. Она молчала, а Гехту хотелось, чтобы она непременно говорила и проводила его до порога или даже вышла на улицу. Но женщина ничего не знала о том, что задумал ее муж, и не могла знать, так как это было частью его плана.

– Я ухожу, – сказал Гехт, оглянувшись у двери. – Ты ничего не хочешь мне сказать на прощание?

– Ты очень смешной и веселый мужчина! – сказала женщина.

Гехт думал о поцелуе и двух-трех теплых словах, но ничего не сказал и вышел.

В регистратуре рабочий стол Гехта стоял у дальней стены. Гехт дождался обеденного перерыва, прежде чем решился встать с места, хотя мог сделать это в любую минуту. Подобное не запрещалось. Остальные десять сотрудников не заметили нерешительности своего коллеги и не увидели раздумий на его лице. Впрочем, они и не должны были ничего знать. Гехт был рад, что его стол самый дальний и прочие служащие сидят к нему спиной. Он услышал звонок, поднялся и направился к выходу. Никто не взглянул на него по-особому, а только привычно, без всякого любопытства.

Он проделал маршрут, о котором мы уже слышали. Спустился по лестнице… У кабинета 609 Гехт простоял минуту. За это время он проверил карманы, ища монету, чтобы подбросить ее; если бы монета нашлась, то, возможно, ему пришлось бы вернуться за свой стол.

Кабинет 609 занимал начальник регистратуры. Он спросил сразу:

– У вас, Гехт, что-то важное?

Гехт уверенным голосом изложил просьбу; он стоял прямо перед столом, за которым сидел начальник регистратуры, и старался не шевелить руками, чтобы не выдать своего волнения. Когда он произнес последнее слово, начальник покачал головой и поглядел в окно, повернувшись к нему. За окном было пасмурно. Начальник думал о просьбе Гехта, а Гехт отсчитывал минуты. Одна минута, две. Наконец Гехт услышал, что, как всякий руководитель, он, начальник регистратуры, пытался прогнозировать действия своих служащих, однако меньше всего ему думалось, что именно Гехт обратится с подобной просьбой. Самсонов, Килкман, некоторые другие сотрудники – они, пожалуй, могли бы, и он думает, что скоро так и случится, но только не Гехт. Впрочем, все служащие имеют равные права.

– Вы мне не отказываете? – спросил Гехт.

– Я хотел бы, но не могу, – сказал начальник. – Знаете, Гехт, вы не справитесь. Я сейчас подумал об этом. Вы не пройдете испытания, они окажутся для вас непосильными. Вы вернетесь на свое место и будете лишь фантазировать, что вы чиновник второй категории и служите в корпусе С. Но не думайте, что я вас запугиваю. Скорее я вас успокаиваю.

Видя, что Гехт не возражает и не соглашается, начальник сказал, что обязан сейчас же проводить своего служащего в определенное место. Он вышел из-за стола и подал знак Гехту следовать за ним, говоря при этом: «Что ж, хорошо, Гехт, раз уж вы так решили». В коридоре он не сказал ни слова.

Место, куда они пришли, Гехт знал как архив, потому что бывал здесь; тут были бесконечные ряды деревянных полок с картонными коробками, и в одной из них, как думалось Гехту, хранилось его досье, которое он наконец увидит, но явился работник архива, и начальник регистратуры сказал ему какое-то слово. Работник велел Гехту написать заявление.

– Если вы напишете заявление, то отказаться уже не сможете, – сказал работник архива. – Вы уверены, что хотите пройти испытания?

Гехт написал заявление ровным, аккуратным почерком.

– До свидания, Гехт, – сказал начальник регистратуры. – Вашим коллегам сообщат, что вы отправились к своей матери в другой город. Увидимся, когда все закончится. О вашей жене мы также позаботимся.

– Я знаю, что сказать ей, – сказал Гехт. – Я сам это придумал.

– Испытания уже начались, – сказал работник архива. – Вы вернетесь домой, когда выполните задание. С этой минуты вы уже не работник регистратуры.

– А кто я? – спросил Гехт.

– Пойдемте, я покажу вам человека, который все расскажет.

Они спустились на лифте и очутились в кладовой. Здесь на стеллажах лежали ведра, молотки, матрацы, стулья, различная посуда. Гехт не знал, что в корпусе В есть кладовая, однако это его не удивило или, по крайней мере, не сильно, потому что он не переставал думать об испытании. Вот что ему представлялось: он входит в комнату, где за столом сидят три человека из правительственной комиссии. Они объясняют Гехту, что на работу в правительство принимают только тех чиновников, кто имеет вторую категорию; ее же присваивают только тем, кто прошел испытания. Испытания – это проверка на выносливость,сообразительность и преданность. Если он готов рискнуть, то вот подходящий случай…

Никакой комнаты и людей из правительственной комиссии Гехт не увидел. Откуда-то вышел кладовщик, и Гехт пошел за ним. Возле стеллажа с одеждой они остановились; пахло пылью и слежавшейся тканью; кладовщик достал серый костюм и велел Гехту надеть его. Гехт также получил ботинки, пальто и шляпу. Пока он надевал новую одежду, кладовщик разговаривал с ним.

Это были правила, которые Гехт должен был запомнить. Нельзя рассказывать об испытаниях, так как это государственная тайна; нельзя возвращаться домой, не выполнив задание или не признав себя неспособным его выполнить… Гехт слушал молча, но ему очень хотелось спросить, что ждет его сегодня, завтра и в другие дни. Кладовщик тем временем вынул бумагу, и Гехт поставил свою подпись.

– Вот и хорошо, – сказал кладовщик. – Теперь вас отправят в тюрьму, если вы нарушите инструкции.

Гехт подумал, что в новом костюме и пальто он выглядит как правительственный агент. Они всегда носят только новое. Он стал думать об оружии, которое ему вручат сейчас или позже, хотя не умел стрелять; кладовщик, впрочем, вел себя так, будто все уже закончилось. Гехт сдержался и решил не задавать ему вопросов.

Они вышли на улицу, где кладовщик показал рукой на человека, убирающего опавшие листья. Он засовывал листья в мешок, и Гехт, приблизившись, стал наблюдать за несложной работой, с тревогой думая о том, что скажет этот человек.

– Проверка покажет, сможете ли вы работать в правительстве, – не поворачиваясь, сказал уборщик. – Но вы уже знаете об этом. Но вот чего вы не знаете: второй попытки у вас никогда не будет. Никогда в жизни вы больше не сможете стать чиновником второй категории. Только в ближайшие дни. Все зависит от вас. Будьте внимательны, не торопитесь, но и медлить я вам не советую.

– Да, – сказал Гехт.

– Пойдемте, – сказал уборщик.

Каменная дорожка вела к корпусу С, но они свернули с нее в сторону хозяйственных построек. Небольшие сооружения из серого камня имели по одному окну и одной двери, словно в каждом из них мог находиться только один человек. Внутри ближайшего здания Гехт увидел голые стены и каменный пол, на котором стояли стол и стул. На столе расположился стеклянный барабан с билетами. Уборщик закрыл дверь и сел за стол. Он держал руки на его поверхности и смотрел на Гехта, как доктор смотрит на пациента, дождавшегося своей очереди. Гехту почудилось, будто за дверью уже образовалась очередь из желающих пройти испытания, хотя он помнил, что там никого нет.

Уборщик указал ему на барабан и сказал при этом, что билетов ровно сто и это означает, что существует сто вариантов проверки. Гехт сунул руку в барабан и вынул билет номер восемь.

– Что ж, – сказал уборщик. – Неплохо. Не самый трудный вариант.

– Да, я слышал, что это очень трудно – пройти испытания, хотя никто из чиновников никогда не рассказывал об этом, – сказал Гехт. – Никому не хочется попасть в тюрьму… Но много ли тех, кому удается? Скажите хотя бы это.

– Выложите все из карманов, если там что-то есть, – сказал уборщик.

Он объяснил, что деньги Гехту не понадобятся, имея в виду наличные деньги; в его распоряжении будет правительственная пластиковая карточка, которой он сможет расплатиться в случае надобности. Как то: проезд, питание в дороге.

– А что я должен делать? – спросил Гехт.

– Я как раз собирался вам это сказать, – произнес уборщик. – Найдите на карте поселок Светлый Камень. В поселке разыщите человека по фамилии Реплов. Он все сделает. То есть скажет вам, что делать.

– И все?

Уборщик кивнул, убрал руки со стола и стал глядеть в окно.

Гехт направился к двери и услышал, что прекратить выполнение задания можно лишь двумя способами: умерев или произнеся слова «Я не могу выполнить задание». И следует помнить, что упоминать об испытаниях нельзя – при ком бы то ни было и что бы ни случилось.

На центральном вокзале Гехт купил билет на поезд. Он видел свое отражение в зеркале, и ему понравилась его новая одежда. Пальто было с красивым воротником и на удивление хорошо сидело, ботинки сверкали новизной, а шляпу Гехт посчитал очень приличной. Он прошелся по перрону в ожидании поезда, заложив руки назад. Несколько женщин поглядели в его сторону.

Войдя в купе, он нашел его уютным, или ему так показалось после бесконечных раздумий о предстоящих испытаниях. Никто даже не намекнул, что ждет его впереди – стрельба, преследование, философские беседы или розыски людей и предметов, и это не могло не беспокоить. Гехт никогда не был на военной службе и надеялся, что в правительстве знают об этом и не доверят ему задание, связанное с оружием, стрельбой, схватками. Он сел на диван и снял шляпу, положив ее рядом, и, чтобы отвлечься, стал думать о попутчиках. Пусть это будут умные и добрые люди, сказал он себе, поглядывая на дверь, которая была закрыта. Когда же она отворилась, в купе вошли две молодые женщины, и Гехт

удивился и вскочил с места. Они были близнецами, эти хорошенькие женщины; каждая держала в руке небольшой чемодан. Гехт бросился помогать им. Через две минуты они сидели напротив Гехта и рассказывали, что едут к отчиму, веселому и хорошему человеку. Гехт рассказал, что покинет поезд раньше, но затем ему еще предстоит дорога: на автомобиле и даже на катере. Женщины сняли свои одинаковые короткие пальто, и Гехт улыбнулся, увидев, что кофты и юбки у сестер тоже куплены в одном магазине.

В купе заглянул правительственный курьер с пакетом и вопросом, кто из пассажиров имеет фамилию Гехт. Гехт принял пакет и прочитал надпись «Вручить Никону Реплову». Конечно, он тут же подумал, что держит в руках задание, а Никон Реплов – связной офицер, координирующий действия. Женщины заказали чаю и достали жестяную коробку с печеньем, пригласив Гехта; Гехт принял приглашение и заказал для себя кофе, связавшись

с официантом по внутреннему телефону. Он снял пальто и вдруг вспомнил, что у него нет других вещей, кроме одежды, и нет даже зубной щетки и бритвы. Он едет налегке, но правительственный агент Реплов, надо думать, предоставит ему время, чтобы обзавестись необходимыми предметами, прежде чем они приступят к обсуждению задания.

Сестры назвали свои имена – Анна и Лея. Их смех был по-детски звонким, когда Гехт попробовал угадать, кто из них кто, отвернувшись перед тем к двери, чтобы Анна и Лея могли поменяться местами. Из трех раз Гехт угадал лишь один, чем и развеселил сестер. Летом им исполнилось по двадцать три года, они уже расставались на целых три месяца, и у них есть женихи. Когда принесли чай, сестры стали рассказывать об отчиме, о том, что этот огромный мужчина выпивает в день самовар чаю и съедает большой маковый пирог. Веселее человека на улице, где он живет, нет. Его жена и их мать умерла два года назад. От нее они научились фокусам, потому что она долгое время работала ассистенткой иллюзиониста. Сразу после чая Гехту будут продемонстрированы фокусы на картах.

Гехт радовался, что судьба послала ему таких хороших попутчиц. До самой ночи они веселили его фокусами и рассказами о родственниках. Мужчина не должен унывать, говорили они, будто видели на лице своего попутчика печаль. Гехт несколько раз заходил в уборную, где разглядывал себя в зеркале. Он не был бледен, и глаза его не потеряли живого блеска. Руки были тверды. Но что-то выдавало в нем человека, занятого тревожными мыслями.

Гехт больше ничего не рассказывал, и ему не хотелось, чтобы сестры спрашивали о чем-либо; женщины же как будто догадались об этом и говорили о себе. Лишь иногда Лея говорила: «Не думайте о плохом, господин Гехт. Все будет хорошо рано или поздно». Они получили, как видно, неплохое воспитание, где за основу взято пожелание добра всякому.

Наступила ночь. Сестры уснули, пожелав Гехту приятных сновидений; Гехт лежал в темноте, не закрывая глаз, его мысли текли в одном направлении – что ждет его впереди, в поселке Светлый Камень. Внезапно ему захотелось научиться стрелять. Это занятие кому угодно прибавит уверенности, говорил он себе, надеясь, что агент Реплов не откажет в просьбе и научит держать револьвер и быстро выхватывать его при случае. Когда он научится обращаться с оружием, он возьмет уроки бокса или борьбы. «Все будет хорошо рано или поздно», - вспомнились ему слова попутчиц.

Он представил себе, как сестры проснулись и увидели, что в купе с ними едет уже другой человек. Он задумчиво созерцает плавное течение жизни, лишен суеты, его речь неспешная и красивая. Гехт уснул, думая, что такими людьми, должно быть, восхищаются, а кто-то даже поклоняется им.

Утром Гехт сошел с поезда. Сестры помахали ему в окно, и он подумал, что было бы хорошо, если бы эти женщины встретились ему еще раз, но только тогда, конечно, когда он станет чиновником второй категории. Пусть это случится в купе поезда. Он угостит их фруктами и сладким вином; он спросит, узнают ли они своего попутчика, когда он обрел твердость и спокойствие духа.

Гехт увидел пузатый автобус и направился к нему, не разглядывая станцию, решив, что несколько строений вряд ли имеют отношение к его испытанию. Город был там, где залив, то есть на его берегу, а здесь была станция. Гехт купил у водителя билет и занял свое место, вдыхая особую свежесть, какая бывает лишь вблизи моря. Водитель сказал ему, что залив рядом, они увидят его, как только поднимутся выше. Вид откроется сверху, как любят представлять себе многие путешественники и как часто изображают на открытках. Дорога построена таким образом, что они будут ехать как бы над морем; иные из тех, кто видит это впервые, случается, испытывают головокружение от восторга.

Гехт смотрел на залив; он видел его в пасмурную погоду, но море нравилось ему. Береговая линия была изогнута, и природа позаботилась о ее красоте: обе стороны, правая и левая, имели волнистые изгибы. В левой части Гехт увидел город, а в правой не было ничего; однако Гехт почему-то подумал, что Светлый Камень именно в пустынной стороне, но его не видно из-за дальнего расстояния или потому, что поселок находится за поворотом. Он вспомнил, как глядел на карту, стараясь запомнить, где и что расположено; на карте, которая у него была, не был нанесен Светлый Камень, но справочник указал, что он на берегу залива и следует сначала добраться до города **, а там нанять катер.

На городском причале Гехт увидел десятка два катеров, пассажирских и прочих, и принялся спрашивать, каким из них можно добраться до Светлого Камня. Ему тут же рассказали обо всем. Гехт отошел в сторону, опасаясь, что его станут спрашивать о поездке; он еще не знал, что отвечать на прямые вопросы, например, зачем он едет к Никону Реплову. Все не просто, как ему казалось.

В аптеке, что была рядом с причалом, Гехт воспользовался телефоном. Телефон висел на стене. «Подскажите мне номер Никона Реплова, жителя поселка Светлый Камень», – произнес Гехт и услышал, что его соединят с названным господином через пять секунд. Спустя это время женский голос ответил, что ее муж во дворе и сейчас войдет в дом. Гехт спросил: «Его фамилия Реплов?», но вместо женщины ему ответил мужчина: «Да, это моя

фамилия. Что вам нужно?» Его голос был густой и сильный.

Гехт вышел из аптеки, раздумывая о полутора часах свободного времени, о которых ему сказал Реплов. Он приедет за пакетом через час и тридцать минут, у него есть лодка с мотором. Основная его примета – рыжие волосы. Еще он сообщил, что привезет с собой дождевик. Гехт пил чай в баре «Линия», где еще ему подали брусничный пирог и официантка почему-то несколько раз улыбнулась. Он жалел, что не захватил с собой никакой книги, и оттого ожидание показалось длинным; за окном шел мелкий дождь, какие-то люди, подъехавшие на грузовике, стали загружать в него деревянные бочки, стоявшие на причале. Гехт принялся гадать, что в них, и тут одна бочка упала, крышка отлетела, и Гехт увидел, что там рыба.

Полтора часа, впрочем, пронеслись быстро.

Никон Реплов вошел в «Линию» и остановился на середине зала. Гехт увидел крепкого человека с короткой шеей и с бородой, борода была короткая и густая. Рыжие волосы немного вились. Реплов не был высоким, но, как показалось Гехту, очень сильным. Гехт поднял руку, чтобы агент подошел к нему. Разглядывая Реплова, он подумал, что тот одет как рыбак и вообще он похож на человека из книг о моряках и тех, кто промышляет рыбной ловлей.

Реплов разорвал пакет и быстро прочитал сообщение.

– Тот, кто умеет ждать, обязательно что-нибудь да получит, – сказал он, засовывая пакет в карман. – Так говорил мой отец. Он умел ждать. Он научил этому и меня.

– Мудрый человек был ваш отец, – сказал Гехт и удивился тому, что услышал.

Реплов сказал:

– Это верно, Ольсен. Верно, что ты говоришь. Как верно то, что я наконец дождался. Так написано в той бумаге, что ты привез.

– Моя фамилия Гехт.

– Нет, – сказал Реплов. – Ты – Ольсен. И сейчас мы поедем домой.

Они вышли из бара и пошли по причалу.

В лодке Реплова лежал дождевик, Гехт надел его и зачем-то обернулся и посмотрел на «Линию». Его вдруг потянуло вернуться в это уютное заведение, к чаю, брусничному пирогу и улыбчивой официантке, но Реплов сказал, чтобы он садился на скамью. Он сказал это так, будто они имели давнее знакомство.

Поселок был за мысом. Реплов вытянул руку и сказал: «Вон там Светлый Камень, Ольсен, чуть позже ты его увидишь. Там живут рыбаки. Мой дед оттуда, и отец тоже». Он замолчал, а Гехту подумалось, что этот человек не офицер, потому что военные не носят бороды, и не правительственный агент, потому что они тоже другие.

Реплов не мог научить стрелять – ни из револьвера, ни из чего бы то ни было. С его короткой шеей и огромными плечами он вряд ли умел проворно выхватывать оружие. Гехту хватило нескольких минут, чтобы понять это. Он не решился спросить и о задании здесь, в лодке, надеясь, что на берегу им будет удобнее. Не хотелось выглядеть одним из тех, кто выкладывает, не переводя дыхания, все сразу, и только затем думает о том, следовало ли это делать.

Поселок, как и ожидалось, протянулся вдоль берега. Повсюду на берегу попадались большие и средние валуны, светлые, почти белые. Выйдя на берег, Гехт улыбнулся и сказал, что здесь вовсе неплохо. Не курортная зона, но красиво. Дождь прекратился, в небе посветлело, и Гехт, стараясь прогнать невеселые мысли, принялся насвистывать, запрыгивая на крупные камни.

– Наверное, здесь приличная рыбная кухня, – крикнул он Реплову, запрыгнув на камень и пытаясь удержаться на нем. – Я с уважением отношусь к рыбе, особенно отварной. Немного укропу, дольку лимона, каплю винного уксуса. Знаете, я могу даже сам приготовить что-нибудь. Здесь есть белое вино?

– Нужно идти, Ольсен, – сказал Реплов. – Идем же. Время обедать.

Они пошли по улице вдоль почти одинаковых домов. Дома были из камня и дерева, без причуд, и казалось, что они похожи на прибрежные валуны. Людей на улице попадалось немного, пожалуй, из-за обеденного часа; те, кого видел Гехт, здоровались, не подавая руки, а лишь кивая на ходу. Гехт тут же решил для себя, что пробыть в таком месте, как это, неделю или две ему под силу. Жить рядом с морем легче, чем где-нибудь в пустыне, тем более когда море такое красивое. Он думал так, поскольку с рождения был городским жителем.

Дом Реплова не отличался от прочих. Они вошли во двор и поднялись на крыльцо, где Реплов сказал Гехту, что день не должен пропасть и нужно поработать. Человек, уважающий себя, обязан презирать лень, и ничто не должно быть вкуснее той еды, что достается трудом. Гехт знал эти истины, как знает их всякий, но удивился, услышав их сейчас и от человека, с которым был едва знаком. Они еще не обсуждали задание, но один из них уже взялся поучать.

В доме Реплова за столом сидела его семья. Женщина сидела рядом с мальчиками десяти и двенадцати лет, у нее было обыкновенное лицо и темные волосы, убранные назад. Они молчали, а Реплов сказал:

– Наконец мы дождались, Марта. Нам прислали Ольсена. Я  говорил тебе, что однажды это случится. Вот погляди на него хорошенько, это и есть Ольсен.

Женщина, впрочем, и так глядела во все глаза, как и ее дети. Их ложки вернулись в тарелки. Мальчики смотрели на пальто Гехта, словно видели такую одежду впервые. Они стали показывать пальцами и что-то говорить матери, и женщина спросила мужа, зачем Ольсену это пальто и все прочее.  Реплов ушел и скоро вернулся с рыбацкой курткой и штанами. Он велел Гехту надеть их, а новую одежду отдать ему. Гехт быстро переоделся в одной из комнат и, когда вышел оттуда, с удивлением обнаружил, что Реплов сидит за столом, перед ним тарелка супа, а в руках у него ложка. Гехт не увидел тарелки и приборов для себя и не услышал приглашения разделить обед. Ему ничего не оставалось, как молча стоять перед людьми, занятыми своей едой.

– Почему он стоит здесь? – наконец спросила женщина, и Реплов поднялся из-за стола и подал знак Гехту идти за ним. Выйдя из дома, они направились к сараю. Внутри стояло несколько бочек с рыбой, ее запах был очень сильным; Гехт решил, что здесь, среди этого запаха, они станут обсуждать задание, но Реплов снова заговорил о том, что день не должен пропасть. Вот рыба, сказал он, а вот ящик с солью. Нужно засолить всю рыбу, что здесь есть. Все шесть бочек. Пустые бочки стоят за сараем. Рыба укладывается валетом – голова к хвосту, но вначале ее нужно выпотрошить и старательно посыпать внутри солью.

Реплов взял нож и показал, как это делается.

– Вы хотите, чтобы я занялся этим прямо сейчас? – спросил Гехт.

– Да, Ольсен. Ты засолишь всю рыбу. Вечером получишь еду.

Спать будешь в другом сарае, там есть кровать и печь.

– Вы шутите?

– Не зли меня, Ольсен, – грозно сказал Реплов. – Приступай к работе. К вечеру ты должен засолить две бочки. Завтра – остальные четыре.

Гехт растерянно смотрел, как поворачивается и уходит человек, которого он считал офицером, координирующим действия, и правительственным агентом. Он позволил ему уйти и тут же почувствовал себя оскорбленным; рыба стала для него отвратительной, а одежда убогой. Он решил немедленно пойти в дом и потребовать свою одежду.

На крыльце Гехт остановился и подался назад, потому что дверь отворилась и на крыльцо вышел Реплов. В руке он де ржал бутылку воды. Он как будто догадался о намерениях Гехта и, быстро сунув Гехту бутылку, сжал кулаки.

– Лучше тебе не злить меня, Ольсен, – повторил Реплов. – Отправляйся работать, иначе я преподам тебе жестокий урок.  Вот тебе вода, чтобы ты не испытывал жажду. Когда хочетсяпить, работается хуже.

– О чем вы говорите? – спросил Гехт. – Где моя одежда?

Реплов ударил кулаком по двери и закричал:

– Если ты не засолишь ровно две бочки, не получишь еды!

Гехт никогда не видел такого свирепого взгляда у кого бы то ни было. Он вернулся в сарай, дождался, когда Реплов уйдет в дом, перелез через забор и зашагал по улице. Гехт встретил людей, по виду рыбаков, и спросил у них, есть ли в поселке почтовая контора. Ему объяснили, где это, и Гехт прибавил шагу. Он был рад, что рядом нет Реплова, ставшего ему совершенно неприятным. Контора расположилась рядом с кофейней, на витрине которой, впрочем, кроме дымящейся чашки были нарисованы и бутылки с рюмками. В конторе Гехт сразу попросил телефон, но едва трубка оказалась в его руке, понял, что позвонить ему не удастся, поскольку он не знает, кому следует рассказать о Никоне Реплове. Инструкции решительно запрещали подобные разговоры с кем-либо. Он подумал, что может поговорить с женой, но отказался и от этой идеи. Никто не сказал ему, как объяснили его жене отсутствие мужа. Возможно, ей сказали, что он не сможет даже позвонить.

Гехт вышел из конторы, размышляя о том, как ему добраться до города. Пластиковая карточка лежала в его кармане, и Гехт уверенно вообразил, как он отправится на берег и наймет лодку. Он вошел в кофейню и заказал кофе по-турецки. В городеон сделает вот что: позвонит Никону Реплову и скажет, что тот дурно воспитан. Это проявилось в его манере разговаривать с людьми и еще в том, что вначале следовало рассказать о своих намерениях и спросить, согласен ли человек, присланный выполнить задание, солить рыбу.

Гехт выпил маленькую чашку ароматного, густого кофе и заказал еще. Ему подавала женщина в красивом переднике с вышитыми рыбами; Гехт улыбнулся, поглядев на эти рыбы, и заказал рюмку коньяку.

Коньяк прибавил ему хорошего настроения. Гехт уже подумывал, какой заказать обед, для чего взял в руки обеденную книгу, и едва не выронил ее. В кофейню вошел Никон Реплов…

– Пойдем домой, Ольсен, – сказал Реплов. – Вставай и пойдем.

– Послушайте, – сказал Гехт, – вы напрасно разговариваете в таком тоне. Неужели вы думаете, что человек станет слушать вас и ваш бред насчет рыбы…

Гехт не договорил, потому что Реплов ударил его кулаком. Гехт упал со стула, и Реплов схватил его за волосы.

– Негодяй, – медленно произнес Реплов. – Бросил работу и теперь поливает меня грязью.

Гехт вскочил на ноги, но снова упал от удара. По его лицу потекла кровь. В кофейне, как он заметил, уже не было посетителей, хотя он помнил, что два рыбака пили чай и ели пироги. Гехт хотел крикнуть женщине в переднике, чтобы она помогла ему, но ее тоже не было.

– Вставай, негодяй, – сказал Реплов. – Иначе я разобью тебе лицо, и ты не узнаешь себя.

– Пожалуйста, не бейте больше, – испуганно попросил Гехт. Едва он поднялся, Реплов схватил его за воротник, вывел из кофейни и велел забраться в грузовик, что стоял у крыльца. Гехт безропотно залез в кузов. Реплов забрался в кабину. В сарае Реплов толкнул Гехта, и он упал на грязный пол, угодив одной рукой в ящик с солью.

– Сегодня будешь работать без еды, Ольсен, – сказал Реплов. – Пусть это станет тебе уроком. Но не думай, лентяй, что тебе удастся сбежать во второй раз.

Он принес цепь с кольцом и заковал Гехта, накрепко привязав цепь к скобе, торчащей из пола. Оставшись один, Гехт стал думать о случившемся. Он потрогалразбитый рот, и рану защипало от соли. Гехту стало не по себе от тоски, боли и унижения, ему хотелось поговорить с кем-нибудь. На дорожке появились дети Реплова, и Гехт схватил нож и стал потрошить рыбу. Мальчики прибежали к сараю и встали в проеме двери, разглядывая Гехта. Гехт не увидел на их лицах сочувствия и даже любопытства, а какое-то странное, беспричинное презрение. Он улыбнулся им.

– Как вас зовут? – спросил Гехт. – А ты, парень, должно быть, старший?

– Как ты смеешь разговаривать с нами, Ольсен? – сказал старший из братьев. – Ты должен работать и молчать. Иначе отец проучит тебя, вот увидишь.

Старший мальчик сплюнул на пол и с еще большим презрением поглядел на Гехта. Они ушли, разговаривая о том, что их отцу следовало бы теперь завести умную и злую собаку, чтобы она присматривала за Ольсеном.

Через час Гехта стало мутить от рыбьих внутренностей, а пальцы его болели от соли и порезов. Работа продвигалась медленно, бочка наполнилась меньше чем на четверть. Запах казался невыносимым и самым гадким во всей Вселенной. Гехт не знал, что ему делать, так как никто не объяснял, почему с ним поступили так жестоко. Он думал о задании и хотел знать, откуда взялся Никон Реплов и кто этот человек. Он не офицер, не агент, он обыкновенный рыбак. Злобный по неизвестной причине… Гехт боялся его. От сидения на грубой и низкой скамье у него болела спина. С наступлением темноты под потолком зажглась тусклая лампочка, и у Гехта заслезились глаза. Он уже ненавидел бочку, наполненную лишь наполовину, и ругал ее, как только мог. В его памяти возникли сестры, которых он встретил в поезде; Гехт улыбнулся и едва не заплакал, представив, что находится

на темной стороне человеческой жизни, где отношения между людьми хуже, чем у животных, тогда как две сестры, конечно, беззаботно живут на стороне светлой. Их отчим веселый и добрый человек. Вот он принимает своих падчериц в своем доме, и на столе появляются фрукты и сладости к чаю, а стол накрыт красивой скатертью.

Гехт хотел есть, но помнил, что Реплов лишил его ужина; он пил воду, стараясь заглушить голод. Ему хотелось в уборную, но он не знал,  как сообщить об этом тем, что были в доме. Реплов, появившись в сарае, заглянул в бочку и потряс кулаками.

– Я буду тебя бить всякий раз, когда ты станешь лениться, – сказал он. – Я буду приходить даже ночью, чтобы ударить тебя. Тогда работа пойдет быстрее.

От этих слов Гехта бросило в дрожь.

– Пожалуйста, скажите мне, что происходит, – попросил он так, как никого никогда не просил. – Почему вы приковали меня? Почему не говорите мне того, что должны сказать?

– Господи! – закричал Реплов. – Отчего люди так глупы!

Он подскочил и схватил Гехта за волосы и запрокинул его голову, отчего Гехт захрипел; Реплов сжал зубы и, наклонившись к лицу, назвал Гехта низким и подлым человеком.

– Я вышибу из тебя эту дрянь, негодяй, – произнес Реплов. – Или ты забудешь, как обращаться ко мне, или я изувечу тебя.

– Пожалуйста, не бейте, я все сделаю, – прохрипел Гехт.

– К утру две бочки должны быть полными, Ольсен, – сказал Реплов перед тем, как уйти. – За ними приедут. Если ты будешь  лениться, я тебя проучу.

Гехт принялся чистить рыбу.

Реплов появлялся еще два раза, проверяя, как идет работа; он же принес Гехту ведро с крышкой, сказав, что ночью ведро будет вместо уборной. Утром ему дадут поесть и умыться, а затем его снова ждет работа.

Всю ночь Гехт потрошил и солил рыбу.

Под утро он задремал, уже не чувствуя боли в руках и спине и привыкнув к запаху. Солнце разбудило его; он открыл глаза и увидел в проеме женщину, хозяйку дома. Она держала в руках глубокую жестяную тарелку и кусок хлеба. Гехт был рад, что женщина принесла ему еду, радуясь больше тому, что ее принес не Реплов.

– Ты можешь поесть, Ольсен, – сказала женщина, подавая тарелку и хлеб Гехту.

– Почему вы называете меня Ольсеном? – спросил Гехт.

– Так звали нашу собаку, она утонула в море во время шторма. Никон брал ее с собой. Ты у него вроде собаки.

– Что это? – спросил Гехт, заглядывая в тарелку.

Женщина сказала, что это мука, разведенная водой, а в ней куски соленой рыбы. Она назвала это рыбной похлебкой и объяснила, что на обед будет еще немного картофеля.

– Я подожду обеда, – сказал Гехт. – Возьмите это обратно. Хлеб я оставлю себе.

– Тебе не нравится твоя еда? – спросила женщина. – Разве ты заслужил другую?

Она повернулась и ушла, но вскоре вернулась вместе с Репловым. Мужчина был в нательной рубашке, он вошел в сарай, закатывая рукава. Гехт не успел ничего сказать, как Реплов схватил его за волосы и повалил на пол. Женщина взяла тарелку с похлебкой и поставила ее рядом с лицом Гехта, а Реплов подтащил его за волосы к тарелке.

– Ты будешь есть эту еду с наслаждением, – сказал Реплов. – Покажи нам, как ты дорожишь ею.

Он силой наклонил голову Гехта к тарелке и велел схватить зубами кусок рыбы и прожевать его. Гехт сделал все, что ему сказали…

Реплов и его жена стояли в проеме и смотрели, как Гехт ест похлебку, вздрагивая от плача и испуга.

– Ничего, Марта, – сказал Реплов. – Скоро он разучится плакать. Ты помнишь нашу собаку? Она не хотела мне подчиняться, все думала броситься на меня. Ты помнишь, что было потом?

– Ольсен лизал твои башмаки.

– Так будет и с ним, – сказал Реплов. – Так будет и с тобой, Ольсен.

Гехт в отчаянье открыл рот.

– Погляди, – сказала женщина. – Мне кажется, он не понимает, его не предупредили. Ему ничего не сказали. Погляди, как он смотрит. Ты должен все объяснить ему, Никон.

– Ты так думаешь? – спросил Реплов. – Впрочем, возможно, ты права. Он ведет себя глупо. Как человек, у которого нет информации.

Реплов снова вошел в сарай и встал перед Гехтом.

– Похоже, тебя не предупредили, – сказал он. – Но это ничего не меняет, негодяй.

– Объясни же ему, – сказала женщина.

– Я ловил рыбу в заливе и ходил далеко в море и всегда посылал государству больше половины своего улова, – сказал Реплов. – Я уважаю свое государство, Ольсен. Хорошо помню тот день, когда на крыльце появился правительственный агент, вот такой же, как ты. Он улыбался. Он сказал мне, что государство нуждается в продовольствии, поставка для армии… Мы договорились с ним, Ольсен, я подписал бумагу. С того дня я стал посылать рыбу, как бы тяжело мне ни приходилось… И что я получил? Государство либо вовсе не платило мне, либо присылало гроши и много бумаг, очень много бумаг – обещания, уверения, обыкновенные отписки. Я тоже писал, я рассказывал, как нам трудно. Иногда мы недоедали, но всегда отправляли рыбу. Мои дети росли в нужде. Часто я думал, что правительственный агент обманул меня, но я уважаю свое государство, Ольсен. Я писал и спрашивал, что мне делать, и всякий раз мне ничего не отвечали. Но однажды сообщили, что я получу компенсацию. Они знали, как мне трудно, и прислали тебя, Ольсен. Так написано в той бумаге, что ты привез.  Ты знаешь, что там написано?

Гехт помотал головой.

Реплов повернулся и поглядел на жену, а затем снова на Гехта, и у него было довольное лицо; впервые Гехт увидел лицо этого человека довольным, а не злобным. Женщина молчала, но Гехт видел, что она полностью на стороне мужа и, что бы ни случилось, она не станет останавливать его.

Гехт почувствовал, что от отчаянья ему стало трудно глотать.

– Там написано, что ты принадлежишь мне, – сказал Реплов. – Сроком на десять лет. Те десять лет, что я посылал рыбу. Вместо денег они прислали агента…

– Не может быть! – проговорил Гехт, и Реплов засмеялся.

– Они поступили со мной жестоко, и я собираюсь отплатить тем же, – сказал Реплов. – Ты будешь работать на меня все десять лет, до последнего дня. И, клянусь, я не дам тебе лениться.

Гехт заплакал, а женщина поморщилась, словно увидела перед собой отвратительного нищего. Она сказала мужу:  «Погляди, какой гнусный человек этот Ольсен» – и отвернулась.

Откуда-то появились их дети, и Гехт увидел, что они готовы наброситься на него и извалять в рыбьей требухе, если только родители подадут им знак. Слезы ручьем полились по его лицу.

Реплов наклонился к нему.

– Твои слезы, Ольсен, все равно что эта требуха, – сказал он. – Но я отучу тебя плакать. Два месяца ты будешь сидеть на рыбьей похлебке и куске хлеба. Ты научишься есть сырую рыбу. Ты будешь рвать ее зубами, как моя собака, что утонула во время шторма. Через полгода ты станешь лизать мои башмаки, Ольсен, иначе я все начну сначала.

Реплов отступил назад, потому что Гехта затрясло и он повалился на пол и завыл…

– Пожалуйста, отпустите меня, – с трудом проговорил Гехт, и люди засмеялись. Смеялись даже дети, поглядывая на родителей. Младший мальчик, подражая брату, сплюнул на пол.

– Я отпущу тебя через десять лет, – сказал Реплов. – Но до того срока мы не будем возвращаться к этому разговору. А если ты заговоришь снова, я изобью тебя.

Гехт смотрел, как люди уходят в теплый дом, оставляя его на цепи, как собаку, в грязном и холодном сарае, среди рыбьей требухи.

Он выскочил наружу, насколько позволяла цепь, и Реплов и его жена остановились и поглядели на него. Гехт стоял, размазывая слезы ладонью. Он вспомнил, что должен сказать, и это прибавило ему сил и уверенности.

– Я… не могу выполнить задание, – громко сказал Гехт. Реплов и его жена переглянулись. Помедлив немного, Реплов вернулся к сараю, вынул из кармана бумагу и карандаш.

– Пожалуйста, распишитесь вот здесь, – сказал он, и Гехт открыл рот от удивления, потому что услышал простые слова, сказанные обычным, дружелюбным человеком.

Он расписался, и Реплов ушел в дом, пожав ему на прощание руку. Мальчики принесли Гехту его одежду, освободили от цепи и сказали, что в доме он может умыться и переодеться. Гехт вышел из сарая и пошел по дорожке, прижимая к себе одежду, которую аккуратно сложили заботливые руки. Он прошел мимо крыльца и вышел на улицу. Испытание закончилось; он теперь знал это и думал об этом. На его выпачканном лице снова появились слезы. Он побрел, не оборачиваясь, пока не услышал, что его зовут.

Гехт оглянулся и увидел женщину, стоящую возле калитки, и Реплова, одетого в дождевик. Женщина держала в руках сверток и показывала, что Гехту нужно взять его.

– Постойте же! – крикнул Реплов. – Хотите, я отвезу вас в город?

Гехт не ответил. Тогда женщина подошла к нему и протянула сверток.

– Возьмите, здесь пироги, – сказала она. – Я сама напекла их для вас. Вы должны поесть и успокоиться. Все закончилось.  Скоро вы будете дома…

Гехт заплакал, прижал к себе сверток и побрел по улице. На берегу он сидел на камне, плакал и ел пироги. Начальник регистратуры вышел из-за стола и присел на его край, чего Гехт никогда не видел. Впрочем, он разучился удивляться, так ему казалось. Он был спокоен и молчал, зная, что у начальника есть определенные слова, предусмотренные в таких случаях, как этот. Он не ошибся. Согласно правилам, сказал начальник регистратуры, Гехт поступает на свое прежнее место.

Слова прозвучали, но оба чиновника не торопились занимать свои рабочие места. Гехт чувствовал, что его хотят спросить о задании, и готов был ответить; вопрос не будет прямым, как в обычном разговоре, но все станет ясно, поскольку оба человека в этом кабинете понимают друг друга и хорошо знают правила.

Начальник регистратуры подошел к шкафу и вынул оттуда бутылку и два стакана. Они выпили коньяк, не произнося ни слова. Стаканы с бутылкой вернулись в шкаф; Гехт вспомнил коньяк в кофейне и криво улыбнулся, а начальник сказал:

– Я знаю, что вы чувствуете, Гехт. Я тоже проходил подобную проверку.

– Вы?

– Я состарюсь в этом кресле, Гехт, потому что так же, как и вам, мне никогда не стать чиновником второй категории. Я вернулся ни с чем. Два года назад…

– Я этого не знал, – сказал Гехт.

– Все, кого я видел, вернулись ни с чем, кроме одного человека, но он уехал. Остальные не справились. И теперь вы понимаете почему. Никто не справляется, Гехт. Работник архива – помните?

Он хотел покончить с собой, оттого что не справился. Кладовщик, уборщик – эти люди согласились занимать такие скромные должности только для того, чтобы видеть людей, которые отправляются на испытания. Они не могут смириться с тем, что все уже кончено.

– Я не был готов, – сказал Гехт. – Все было ясно с самого начала.

– Никто не готов, Гехт. Поэтому в правительстве так мало чиновников и все они занимают свое место. А вы, конечно, приняли актеров за обычных людей.

– Актеров?

– Вас окружали актеры, Гехт. Наверняка вы встречали кого-нибудь по дороге.

– Молодые женщины. Мы так веселились…

– Специальные люди, Гехт. Они наблюдали за вами, чтобы составить рапорт.

Гехт вспомнил сестер, их фокусы на картах и рассказы об отчиме и других хороших людях. Они говорили ему: «Все будет хорошо рано или поздно». Он мог бы задуматься над этим, если бы был внимательнее. Начальник регистратуры напомнил Гехту, что испытания являются государственной тайной и в случае разглашения ему грозит тридцать лет тюрьмы. После этого он сказал, что Гехт может вернуться за свой стол и приступать к обычной работе. Лучше всего – не думать о том, что случилось, сказал начальник. Жизнь продолжается.

…Вечером Гехт сидел в своем кресле, обитом гобеленом, и слушал жену. Она рассказывала свой сон:

– И тогда я увидела, что ты упал в лужу и лежишь там. Лежишь,  как черепаха. И ты знаешь, что я сделала? Я засмеялась! Засмеялась во сне, Гехт! Даже во сне ты насмешил меня! Ты самый веселый и смешной мужчина! Тридцатилетний смешной мужчина!

Женщина подбежала к Гехту и обняла его за шею.